Мокрая терраса

Автор: И.Я.Великанов

Эта картина, побывавшая на многих советских и зарубежных выставках, теперь экспонируется в Третьяковской галерее. Ее автор — народный художник СССР Александр Михайлович Герасимов. «Мокрая терраса» не однажды репродуцировалась и издавалась большими тиражами. Один экземпляр яркой репродукции в натуральную величину оригинала в моих руках.
За венецианским окном огромной мастерской художника опаленная осенним солнцем молодая березка теряет свое золото. Краски не те, что на репродукции картины «Мокрая терраса». Сентябрь диктует свой настрой, и Александр Михайлович колдовал над палитрой, издавая ту тональность, в которой звучала своим золотом осень. А мне непременно хотелось одолеть копию «Мокрой террасы» с ее летними красками. С репродукции.
Обращаясь к автору «Мокрой террасы», я спросил: «Можно ли с этой репродукции сделать копию?»
— Попробуй, — ответил он.
На подрамнике натянутый холст. Можно было бы разметку свести с репродукции на холст под копирку, но делается все это мною по правилам техники рисования. Потом взял палитру и перенес с нее кистью краску на будущую копию террасы.
— Не то, не с того начинаешь, — заметил Александр Михайлович. — Ты вперед розы напиши, от них легче отходить.
Мне казалось, что главной в картине должна быть сама терраса со своей решеткой над скамейкой, на которой удивительно отражалось небо через просветы решетки.
Летний грозовой дождь только что прошел, терраса вся мокрая, вода на скамье, на полу, на ломберном столике, всюду вода, в воде блики неба, солнца. Но все-таки ярче на картине горят лепестки роз. А их-то я и не приметил по-настоящему. Не заметил и того, что за моим начинанием следил и сам автор.
В раздумье стоял я и смотрел на свое неудачное творчество. Продолжать или бросить эту затею, пока не поздно, пока совсем не разоблачил себя в дилетантстве. Герасимов наблюдал за моим огорчением, как мне казалось, потом сказал:
— Вон там в углу стоит ящик, в нем заграничные краски, возьми их.
Ящик оказался старым этюдником, без замка и ручки, перевязанный веревочкой. Открыв этюдник, обнаружил в нем не тюбики с краской, а остатки от них. Можно ли что из них выдавить?
Александр Михайлович продолжал меня поучать, вернее, подталкивать, мол, если взялся копировать, то доводи работу до конца. Но подталкивал он вежливо, даже ласково, как вроде бы поддразнивал. Он говорил:
— Это редкостные красочки. Найди там краплак и напиши им цветы. Тридцать лет назад я этими красками написал розы, они и сейчас горят как живые, точно только что написаны.
Я долго молча усердствовал над новой палитрой. Молчал и художник. Мне казалось, что молчанию не будет конца, как вдруг он, продолжая писать, громко рассмеялся. Он что-то вспомнил забавное. С ним такое бывает часто. Когда в его обществе назревает тишина или скука, он вспоминает какой-либо эпизод из своей жизни и начинает его рассказывать. Так и теперь насмеявшись, он спросил:
— В Фоминовке пруд еще цел?
Спросил, а потом стал рассказывать, как однажды в молодости он вез патоку в кувшинах, которую опрокинул вместе с собой с моста в ручей. Этот ручей наполнял пруд.
Старинные топографические карты подсказывают, что от поселка Малый Избердей через Михайловку, Сергиевку и Афанасьевку протекает родниковый ручей, который за Большим Избердеем впадает в реку Матыру. На этом родниковом ручье, как бусинки, размещались именьица с прудиками и водяными мельницами — Коробовы, Гусевы, Лаптевы, Ярцевы, Карандеевы, Гурьевы. Все они размещались в семикилометровом отрезке на левом берегу ручья от Малого Избердея до Сергиевки. В юношеские годы будущий художник часто ездил из города Козлова (ныне Мичуринска) в Карандеевское именьице, сад которого арендовал его родитель Михаил Софронович Герасимов. По правую сторону ручья против Карандеевской усадьбы размещалось имение Чичериных, крепостным у которого был дед художника. Фоминовка была на пути в восьми километрах от Карандеевки, где художник часто бывал и, вспоминая эпизод, рассказывал о нем:
— Тогда была у меня история с этим прудом в Фоминовке. Вез я барыньке одной патоку. Время было ночью, кажется, на рассвете. То ли лошадь моя задремала, то ли я. Только, когда телега оказалась на мостике, одно колесо и соскочи с него. Патока вместе со мной под мост. Она в кувшинах была. Опомнился я, когда кувшины под мостом были на мне, а из кувшинов течет патока. Ну и потеха же была. Весь я в патоке. Насилу отмылся в пруду.
Рассказывать всякие истории своей жизни он любил и занимательно их рассказывал. Наконец, он отложил свою палитру, подошел ко мне, посмотрел, как я вывожу лепестки роз, и похвалил:
— Здорово. Хорошо написано. Молодец. Только вот столик ты разместил неверно. Сверься еще раз.
За неделю я копию почти закончил. Я говорю «почти», так как закончить мне ее все-таки не удалось. И вот почему. В мастерскую зашел шофер и доложил, что машина подана.
— Собирайся, — обращаясь ко мне, сказал художник, — поедешь со мной.
Куда ехать и зачем я не знал, но и не расспрашивал его. Такое неожиданное приглашение было не однажды. На этот раз, как оказалось, мы поехали в Третьяковскую галерею, где должна была состояться его встреча с любителями-художниками одного крупного Московского завода. Не знаю, то ли рабочие завода не приехали еще, то ли ожидали какие-либо промежуточные дела самого художника в кабинете директора галереи, он, воспользовавшись свободным моим временем, обращаясь ко мне, порекомендовал:
— Пойди пока посмотри «терраску-то», она тут где-то в залах висит.
Только теперь мне стало ясно, зачем он меня взял с собой в Третьяковку. Как бы ни была хороша репродукция, а оригинал остается оригиналом, с которого технические средства не передадут подлинной картины на репродукцию.
Последнее время не раз приходилось слышать, что полиграфия вытесняет живопись. Заблуждение в подобных суждениях явное. Живопись имеет свои особенности, причем безграничные. Техника же, безусловно, имеет свои границы, о чем не следовало бы забывать.
Путешествуя по залам Третьяковской галереи, отыскиваю картину Александра Михайловича Герасимова «Мокрая терраса». Оригинал, конечно, не репродукция. Это я хорошо себе представлял, но каково было мое огорчение, когда до моего сознания дошло, что копию мне не одолеть. Оригинал оправдал свое название. Каждый мазок выражал собой не краску, а саму жизнь. Я долго смотрел на оригинал, который мысленно уносил меня в Мичуринск, в сад родителей художника, в летнюю пору на террасу, которая здесь изображена на картине... — и переживал. Неповторимое состояние, живое, сочное. И казалось, что запах здесь не красок ощущаешь, а густого озона после дождя. Прозрачность воздуха и капельки на листве деревьев таковы в изображении, что мне не повторить их, хотя и краски на моей палитре те же, которыми писал этот оригинал сам автор. Эти капельные самоцветы, разве можно их повторить? На ломберном мокром столике, в лужице, оброненные лепестки роз и поваленный граненый стакан. Стеклянный кувшин с водой, в котором букет роз — все отражается, как сама природа. Еще и еще раз мысленно повторяю: «Нет, копию мне не одолеть. Не напишу я ее». Не потому ли автор порекомендовал мне посмотреть на подлинник в Третьяковке.
— Оригинал-то совсем другой.
— Затем я и привез тебя, чтобы ты посмотрел.
— Выходит, я не сделаю копию?
Автор посмотрел на меня, наверное, сжалился надо мной, порекомендовал:
— Приезжай сюда, пиши с натуры.
Я смолчал. Теперь уж я окончательно убедился, что копию мне не написать. С таким убеждением вернулся я в мастерскую художника на Левитановскую и не взял палитры в руки.
Незаконченная копия и поныне висит у меня. А розы-то все-таки горят!