Родительский дом художника А. М. Герасимова

Автор: 3. Ф. Денисова-Шарова

Этот дом для меня дорог! Здесь прошло мое детство. Здесь я научилась ходить, говорить, наблюдать, познавать жизнь. Прекрасное расположение дома. Рядом Боголюбский собор, под боком базар и до центра города — рукой подать. Стоит дом на бывшей Лебедянской улице, которая была одной из лучших улиц города Козлова. Добротные двухэтажные дома, каменные заборы, крепкие массивные ворота, мостовая была выложена булыжником ровно, без выбоин.
Ранним пасхальным утром я иду по этой улице к тетке. Несу пасхальные гостинцы. Смотрю вокруг: под весенними лучами солнца блестят чистые стекла окон, белеют занавески, шторы, сияет булыжная мостовая после половодья.
И сейчас, когда я подхожу к заветному дому, берусь за щеколду, открываю калитку, мне кажется, что услышу звонкий голос Александры Михайловны — сестры художника: «Федя! Завтра Сашу встречать. Депешу получила». «Хорошо, крестная, встречу». Федя — это мой отец. Красивый, прекрасно сложен, полон энергии, сил. Ему около тридцати. Александра Михайловна не была настоящей крестной отцу. А как-то отец сказал: «Мою крестную белые зарубили во время революции». «Не горюй! Я тебе буду крестной». С тех пор все мы, наша семья, наши родственники называли Александру Михайловну крестной.
Александр Михайлович не забывал о родительском доме. Где бы он ни был, в нашей стране или за границей, он всегда возвращался не в Москву, а в Козлов, домой. Его ждали всегда — зимой, летом, осенью, весной.
...Александр Михайлович снимал дачу не для того, чтобы отдыхать. Он всегда работал, писал. В этот год начало лета было хмурым, ненастным. Александр Михайлович со своими красками, мольбертом куда-то уходил. Кругом было пустынно, серо, мрачно. И как точно у Александра Михайловича получалась на холсте эта серость облаков, уходящих вдаль, просветы голубого неба, грустная трава без солнца. Картины А.М.Герасимова мне не нравились: какие-то шероховатые, негладкие. Вблизи не поймешь, что нарисовано. Надо смотреть издалека. Говорили, что он рисовал особо, мазками.
Наша семья жила на квартире у родителей художника. Снимали кухню — крохотульку. Сейчас там кабинет директора музея-усадьбы А.М.Герасимова. На следующий день после получения телеграммы отец запрягает своего тяжеловоза Ваську в ломовую телегу, набрасывает на нее сена, покрывает дерюжкой и едет на станцию. В доме Герасимовых принято было называть вокзал станцией.
Любил художник приезжать в первые дни лета — на Троицу, когда цвели пионы, ирис, персидская сирень. Любил он их писать. Иногда случалось, что сирень отцветала, а художник что-то задерживался. Александра Михайловна срезала сирень, составляла букеты и берегла их в погребе на льду. Ранней весной отец всегда набивал погреб льдом. Сверху лед покрывался сторновкой, соломой. И до самой середины лета лед сохранял холод в погребе.
Троица в нашем городе отмечалась выездами в рощу, за город. С раннего утра из города тянулись телеги, экипажи, пролетки к роще. Шумные компании располагались на полянках под кустами, под деревьями. Брали с собой граммофоны, гармошки, самовары и снедь. Веселье, шум, смех, пение, пляски не умолкали до сумерек. «Верхние» (кто жил на 2-м этаже) всегда отказывались от таких поездок. А вот Лидия Николаевна, Галя и друзья их семьи охотно принимали участие в этих развлечениях. Конечно, отец и меня брал. Укладывали провизию на телегу, шумно усаживались.
Не забывал Александр Михайлович навестить родительский дом и на Масленицу. Конечно, блины были пшенные. Пшено мыли, откидывали на решето и, когда вода стечет, пшено сбивали в ступе. Пекли блины в русской печке под затопом. Какие были блины! Пышные, душистые! Столовой служила передняя комната наверху. Стол, большой и квадратный, стоял у окна, в углу комнаты. Александр Михайлович восседал один за столом. А на столе чего только не было: и масло, и сметана, кислое молоко домашнего приготовления, красная рыба, икра красная и черная, селедка, отварная рыба. Тогда я удивлялась, как можно есть блины с рыбой, икрой. То ли дело с маслом и сахаром!
Александра Михайловна — родная сестра Александра Михайловича Герасимова. Родители звали ее Саней, а брата — Сашей. В доме, в семье она была полновластной хозяйкой. Женщина полная. Носила платья свободного покроя, волосы были собраны на затылке в пучок. Говорила всегда громко, давала советы, указания. Она хорошо готовила. А еще Александра Михайловна превосходно шила. Мои красивые платья — дело ее рук и вкуса. Любила читать русских писателей, поэтов, но по праздникам. Помощницей, советчиком во всех делах Александры Михайловны была Дашуха, домработница. Женщина невысокая, юркая, смелая в своих суждениях, казалось, никого никогда не боялась. Без Даши Александра Михайловна ничего не решала, ничего не начинала делать. У родителей художника всегда был порядок и чистота. Александра Михайловна была замужем, но детей не было.
В доме два этажа. Наверху — родители и прислуга Даша. Эти — верхние. На первом этаже жила лишь семья художника: жена Лидия Николаевна, Галя — дочь, теща Ольга Даниловна и своячница Мария Даниловна. Эти — нижние.
Александр Михайлович питался всегда у родителей. Готовила Саня, его сестра. Готовила превосходно. Блюда были разнообразные. С утра обсуждалось, что на сегодня приготовить. Запекались окорока, гуси, тушилось мясо и многое другое. Как-то были по-особому приготовлены яйца. А под скорлупой оказался шоколад.
Хочется подчеркнуть, за что бы верхние не брались, все у них получалось отлично. Как-то решили они к Пасхе в Боголюбский храм принести в дар цветы из цветной стружки в виде венков для икон. Достали весь необходимый материал: стружку, мешочки с песком, выкройки цветов и др. Я тоже училась этому цветочному делу.
Иногда Даша и крестная ездили в Москву. Брали с собой на продажу сливочное масло, фасовали его и в Москве продавали. Из Москвы привозили лоскуты, которые продавали на толкучке. Так оправдывалась затрата на дорогу.
Приятельских отношений нижних и верхних не было. Контакты были сугубо условные. Мужчины Герасимовы — добрые и простые люди.
Михаил Софронович — отец художника — выглядел живописно: седые волосы, розовые щеки, голубая рубашка и черный жилет. Был очень добр. Отец скопил деньги, чтобы отдать долг Михаилу Софроновичу, которые он брал взаймы на покупку лошади. Михаил Софронович не взял денег, сказав при этом: «Тебе они пригодятся. А мне они ни к чему. Уговор: бабам не говори об этом». В памяти моей дедушка Миша сохранился сидящим среди своих родных, улыбчивый и веселый, как на картине. Я в это время стояла рядом с художником, который работал над картиной. И еще запомнился дедушка Миша, уже больным, сидящим в своем кресле в зале у окна.
Родители художника очень любили свою внучку Галю. Тетушка Саня подарила ей рояль. С большим трудом рояль был установлен в комнате Гали. Пригласили преподавателя музыки, очень милую женщину.
Были у Гали и подруги: Галя Студенецкая, Катя Гарянкина и др. Мы всегда собирались в комнате Гали. Играли, водили хороводы, пели, рассказывали сказки. Повзрослев, читали вслух произведения Чарской, Ю. Милославского, М. Загоскина, А. Пушкина, Н. Некрасова. Иногда распределяли себя по героиням книг. У Гали была хорошая память. Она знала наизусть многие произведения Н. Некрасова «Плакала Саша, как лес вырубали», И. Крылова, А. Пушкина.
Как-то засиделись подружки Гали допоздна, и Александр Михайлович пошел за ними закрывать калитку. На следующий день Галя Студенецкая сказала, что отец Гали дал ей денег, но она просила не говорить об этом.
Часто я сопровождала Галю в кино. Картину «Светлый путь» мы смотрели почти каждый день, пока она демонстрировалась в городе. Из хороводов больше нам нравилось «Бояре, мы к вам пришли».
К «нижним» много приходило знакомых. Иногда приходили и с детьми, которые рисовали, по мнению родителей, превосходно. Просили Александра Михайловича взглянуть на работы их чад, дать оценку. Был Борис Путилин, ученик нашей 10-й школы, тоже что-то принес показать.
У Лидии Николаевны, жены художника, было много друзей. В хороших отношениях она была с семьей врачей Еханиных. Екатерина Павловна — врач-стоматолог, Николай Федорович — врач-терапевт. А вот Иван Федорович (художник, прим. авт.), кто по специальности не помню, бывал почти каждый день. Однажды с ним случился инсульт. Так и умер, сидя за столом, на глазах у Лидии Николаевны. Долгие осенние, зимние вечера жена художника проводила в кругу своих близких знакомых за карточным столом или игрой в лото, потом все пили чай. Днем Лидия Николаевна читала, как-то сумела смастерить красивый коврик. Орнамент придумала сама, вышивала особой иглой.
Летом мой отец отвозил семью художника на дачу в рощу. Однажды Александр Михайлович снял сельский домик в с. Лаврово. На этой даче поселился художник вместе с Галей. Чтобы не очень скучно было дочери, взял и меня. Это было так давно, я еще не училась. Хозяйка дома нам готовила. Как всегда Александр Михайлович работал, писал. В памяти только остались серые летние дни, да вечера с керосиновой лампой.
При доме был сад. Фруктовые деревья, кусты малины и цветы: пионы, ирис, сирень. В середине сада стоял круглый стол, вокруг стола — скамейки. Украшением сада была беседка, добротная, большая. В беседке (террасе, прим. автора) художник работал, отдыхал, часто ночевал. Постель неприхотливая: кошма, подушка да одеяла. Никаких простыней. Беседка изображена на картине «Мокрая терраса».
К Пасхе «верхние» готовились с первых дней великого поста. Снимались шторы, убирались ковры. Их чистили, выбивали. Пост соблюдался. Особенно первая и последняя недели. На первой неделе говели. В субботу принимали причастие. Ближе к великому дню крестная вместе с Дашей покупали несколько четвертей молока для творога. Творог готовили из цельного молока, получался отличный. Пасхи были разнообразные: сливочная, шоколадная, заварная.
«Нижние» тоже готовились к Пасхе. Яйца не только красились, но и разрисовывались завитками. Красиво писали X. В. (Христос Воскресе). К Великому четвергу свечи перевивали тоненькой серебряной бумажкой.
Бедная мама! Только теперь я поняла, как ей было трудно, тяжело: ведь сколько пеклось, гладилось, варилось в кухне, в которой мы жили.
Я любила в эти праздничные вечера сидеть во дворе и смотреть на освещенные окна дома. Мне все видны были за праздничным столом.
Александр Михайлович оживленно беседует с четой Полянских. Крестная весела, хлопотлива Даша. Как всегда молчалива мать художника, Авдотья Яковлевна. В жизни она редко улыбалась, губы тонкие, поджаты. Причесана на прямой рядок.
Наша семья постепенно росла. Вот уже у меня два братика. Как мы размещались в этой кухне? Мебели у нас не было никакой, а была русская печка. Папа над кроватью, на которой они спали с мамой, смастерил полати — это место для сна и игр. Как-то летом у нас куда-то пропал Ваня, мой братик, годиков двух-трех. Мы обыскали каждый закуток во дворе. Его нигде нет. Мама плачет. Вдруг к нам пришел Александр Михайлович и сказал: «Ваш Ваня спит на больших камнях». Эти два огромных камня-валуна, наверное, более метра в длину.
Летом отец всегда сопровождал Александра Михайловича в загородных поездках. Как всегда запрягал Ваську, привязывал котелок к телеге. Брали с собой хлеб, ветчину, пшено. Варили сливную кашу. А когда случался дождь, спали под телегой. Иногда по неделям не были дома.
Было время, когда телефон в нашем городе был редкостью. Связь с людьми, которые были нужны Александру Михайловичу, держали через меня, босоногую девчонку. Лидия Николаевна давала мне записку от Александра Михайловича или на словах передавала, что надо. Ходила я к Д. Р. Панину на Тамбовскую улицу, к милому, доброму человеку. Дмитрий Родионович был помощником, пожалуй, другом Александра Михайловича, которого А. М. Герасимов называл просто Митя. Иногда бегала на «Казаки». Лидия Николаевна объясняла, как найти того или иного человека: «За тюрьмой, с правой стороны, стоит кузница, а рядом дом, который тебе нужен. Поняла?» «Да!» — отвечала я.
Конец 20-х начало 30-х годов прошлого столетия были тяжелыми для всего народа. Власти уплотняли домовладельцев, приходили в дома с ордерами на обыск. Искали золото. Помню, как однажды пришли из ГПУ. Искали у Герасимовых золото, но, очевидно, не нашли. А потом взяли Александру Михайловну с собой. Вот сколько продержали ее в ГПУ, не знаю, но не очень долго. Как-то утром она вернулась домой, а после рассказывала много интересного. Я лишь запомнила, что сидела с ней женщина беременная. Родила там, в ГПУ (в туалете), без всякой посторонней помощи.
Годы шли. Кое-что менялось в жизни. Изменилось отношение властей к Герасимовым. Александр Михайлович получил звание заслуженного деятеля искусств и Государственную премию. Сначала такую весть принесло радио, а позже — поздравительные телеграммы, отовсюду шли поздравления. Уже устали бегать открывать калитку, и Александра Михайловна придумала: она завязала один рубль в полотенце, опускала его в окно. Почтальон брал деньги и вкладывал телеграмму.
Прожили мы в доме Герасимовых более десяти лет. Надо было уже думать жить нормально, иметь свой угол. Мама на этой почве ссорилась с папой. Наконец, скопили немного денег, потом еще заняли и купили дом на ул. Красноармейской. Переезжать было легко. Из мебели были стол, лавка, два стула, самодельная кровать да сундук с вещами. Забыли настенное зеркало. Жили мы в тесноте, да не в обиде. А вот дом на Красноармейской принес нам большое горе. Начало декабря 1937 года. Отца арестовали и отправили в ссылку на восемь лет по статье 58 п. 10. Политическая агитация. Каторгу папа отбывал на Дальнем Востоке, в Магаданской области, в поселке Ягодный. В 1946 году отец вернулся больной. Мы, дети, стали уже взрослые. Я окончила учительский институт, потом работала в детском саду Московско-Рязанской железной дороги. И так как я была не замужем, меня часто отправляли в командировку в Москву, в управление. Останавливалась я у Герасимовых. Они жили в Москве, в поселке Сокол, ул. Левитана, дом 6. Они всегда рады были встрече. Разговаривала и с Александром Михайловичем, и с Дмитрием Родионовичем. Они вставали рано. Иногда сидели за одним столом. Гостеприимен был дом Герасимовых!
Здесь жила сестра жены Варвара Николаевна, Муза Савинова, баба Оля и баба Маня. Когда я была в Москве в командировке в управлении Московско-Рязанской железной дороги, то останавливалась у Гали Герасимовой.
Но все проходит. Умер Александр Михайлович. Отец ездил на похороны художника в Москву. С Галей папа переписывался до самой ее смерти.