Встречи с земляками

Written by И.Я.Великанов

Бескрайние черноземные дали когда-то славились и степными угодьями, через которые лежали широкие большаки. По ним в старину гоняли гурты скота с южных краев. Город Козлов (ныне Мичуринск), служил тем узлом, который еще тогда соединялся с Москвой железнодорожной магистралью, а в самом городе Козлове уже была в те времена бойня скота и холодильня. Эти благодатные дали для Александра Герасимова были краем родным, по которому он в юные годы путешествовал, сопровождая гурты. Вдоль большака лежали невозделанные угодья в местах отдыха и перепутья. В такие часы можно полсвета обозреть в воображении, глядя на цветущую степь. Широкая, бескрайняя степь. Иной раз синева туманная сливалась с небом, и не видно было горизонта. В зыби над горизонтом дрожало марево, дразня множеством озер, которых не было в природе. Таков был край родной для будущего художника, таковым он и оставался в его памяти в зрелые годы. Он любил путешествовать в свою юность и детство, навещая родные края до самых старческих лет. Навещая Мичуринск, он каждый раз встречался с земляками, коллегами. Обычно встречи в честь его приезда устраивались в стенах редакции газеты «Мичуринская правда». Коллеги: Стоморев, Варсонофьев, Шмелев, Кирпичев и Архипов, а вместе с ними ряд поклонников, любителей живописи. Ответственный секретарь редакции Василий Кириллович Дрокин в те годы заочно учился на искусствоведческом факультете Ленинградской академии и, как правило, писал для газеты отчетный материал о встрече земляков с знаменитостью, Александром Михайловичем Герасимовым, который уже стал народным художником. После такой официальной встречи, как правило, для узкого круга устраивался гостевой стол у Александры Семеновны Тихоновой, племянницы И. В. Мичурина, которая трудилась в садах ученого в качестве научной сотрудницы. Сопровождая к ней высокого гостя, припомнились мне двадцатые годы, когда он был незаурядным художником, таким же, как Варсонофьев, Кирпичев и Архипов. Тогда он только что приехал в Москву, где мы со Шмелевым его встречали. Одна из встреч отражена в моем дневнике, который, к счастью моему, сохранился. Привожу его частично: «... появился Иван Шмелев. Приглашает:
— Прошу в экскурс на крышу мира.
«Крыша мира» в Гнездниковском, против памятника Пушкину, самое высокое здание Москвы, на самом высоком месте города. Мой брат Иван продолжает:
— Предстоят два рандеву. Приведи себя комильфо. К его вычурному языку привык, но спрашиваю:
— Попроще нельзя ли? Зачем мне «комильфо»?
— Пойдем к Маяковскому, а потом к Герасимову.
К Маяковскому понятно зачем: Шмелев писал футуристические стихи. В молодости все подражают знаменитостям. Я также был влюблен в Есенина и бегал за ним, как и многие тогда. Но зачем ему к Герасимову? Переодеваюсь — надеваю пикейную сорочку с галстуком «собачкой», английский костюм в полоску, лакированные туфли, и непременно, трость под Есенина. Идем по Тверской, поднимаемся на «крышу мира», встречаемся с Герасимовым. К Маяковскому Шмелев все же решил идти позже. Герасимов стоит в обществе трех джентльменов, наверное, художников, и что-то оспаривает. Увидев нас, он поманил пальцем к себе. Мы подошли. Не знакомя со своими собеседниками, обращаясь к Шмелеву, спрашивает:
— Как здоровье родителей?
— Мерси. Мои родители здоровы. А этот молодой человек подает большие надежды. Он тоже художник, — обращает внимание Герасимова, рекомендуя меня. Обиженно молчу. Возмущаюсь. Какое пренебрежение к нам! Не познакомил нас со своими собеседниками, да еще позволил себе поманить нас пальцем. Герасимов посмотрел на меня, делая вопросительное выражение лица, изрекает:
— Странно. А почему не танцор?
Два года тому назад он работал в Козловском театре декоратором. При театре тогда были уроки танцев, которые я посещал. И тогда Герасимов, делая замечание, высказывался в мой адрес:
— Клейку бы лучше сварил. Ты же не балерина!
Я обиделся. Осталась неприязнь, которая сохранилась. Ему ответил с достоинством:
— Занимаюсь в студии Рерберга.
Герасимов жестко посмотрел на меня, потом обращаясь к своим собеседникам, с которыми о чем-то спорил, подчеркнул:
— Нет, други мои, вы не правы.
Наше «рандеву», как мне показалось, закончено. Незаметно смываюсь, оставляя с Герасимовым одного Шмелева».
Этот дневник напоминает мне ранние годы, еще двадцатые, а в то время, когда мы сопровождали Герасимова, как высокого гостя, к Александре Семеновне Тихоновой, наши взаимоотношения в какой-то мере изменились. В моем представлении он стал тоже высоким гостем, которого надо особо уважать и почитать, хотя он и был по-прежнему прост и доступен.
У Александры Семеновны уже были гости, ее приближенные: врач Маршевская Татьяна Устиновна, Милочка Корнилова, Тоня Спирина и приезжая гостья. Поклонников и почитателей Герасимова было предостаточно. Гостевой стол заслуживал искренней похвалы. Но прежде чем садиться за стол, оживленные беседы, похожие на кулуарные, развивались до бесконечности, до настойчивого приглашения доброй хозяюшки Александры Семеновны. А доброты у нее с избытком. Все стали занимать свои места. Рядом с высоким гостем справа села Маршевская, слева Корнилова. Застольные беседы оживились, Герасимова не оставляли в покое ни на минуту. Тихонова, уступив свое место Маршевской, ходила вокруг стола и строго следила за тем, чтобы никто не был без внимания.
Журналист Толпинский, не теряя нити причастности к профессии, набравшись храбрости, обращаясь к Герасимову, высокопарно спросил:
— Александр Михайлович, пожалуйста, расскажите нам, как это вы достигли таких высот, что стали народным художником?
Герасимов, не поднимая головы, касаясь руки Маршевской, с которой он о чем-то беседовал, обрывая ее речь, произнес:
— Трудиться надо.
Ответ исчерпывающий, но Толпинский оторопело переспросил:
— Простите, Александр Михайлович, ваш ответ — наш хлеб насущный. Разъясните, пожалуйста, подробней. Пожалуйста.
Художник, не выпуская руки Маршевской, поднял голову, но посмотрев не на Толпинского, а на всех присутствующих, обводя их взглядом, вдаваясь в подробности, как бы тешась воспоминаниями, мягко улыбаясь, сообщил: 
— Вы все помните покойного Корнилова. Когда я работал в Козловском театре декоратором, он был в нем антрепренером. Бывало я с помостков кричу ему: «Сережа! Синьки, синьки давай больше! И надо сказать, я ее расходовал много. Он мне ее, кажется, тоннами
доставлял, и я ее всю расходовал.
Всем казалось, что он сделал очень важное сообщение о том, как он работал. Такое впечатление было написано на лицах присутствующих, хотя и было оно простой шуткой. Толпинский умолк, а Татьяна Устиновна Маршевская, польщенная близостью к Герасимову, наклоняясь к нему, тихо, но так, что всем было слышно, сказала:
— Не правда ли, что в нем есть что-то патологическое. Толпинский поморщился, ответил ей:
— Ваша эрудиция в предмете, Татьяна Устиновна, не делает вам чести.
Назревала неуместная размолвка, волной прошло смущение по лицам гостей. Герасимов привстал, поднимая бокал ароматного напитка, изготовленного хозяйкой, произнес тост:
— За здоровье Александры Семеновны, милой хозяюшки.
Все дружно встали, и смущение утонуло в звоне бокалов. Все поняли, как просто можно испортить настроение, и как удачно его наладил находчивый художник.
Вспоминая эту встречу художника с земляками, невольно выделяется лаконичный ответ его журналисту, заключенный в двух словах: «Трудиться надо». Два слова выражают величайший смысл! Пословицы: «Без труда не вытащишь рыбки из пруда», «Что потопаешь, то и полопаешь», «Что посеешь, то и пожнешь»... Эти пословицы для рядового труда. А для выдающихся людей?.. Проанализируй их труд, их жизненный путь и убедишься, что их труд заключается в огромной, неутомимой настойчивости, в упорстве, в постоянном усилии. Огромный труд и только огромный. Этими эпитетами характеризуется жизненный путь народного художника Александра Михайловича Герасимова. С малых лет и до последнего дня его жизни он в труде, в таком труде, который служил ему светочем, без которого он не мог прожить и дня, и часа, как без воздуха.