Встречи и размышления

Written by И.С.Глазунов

Встречи с Александром Герасимовым, всесильным президентом АХ СССР, всегда были памятны. Мы собирались в конференц-зале, устроенном в помещении бывшей академической церкви, где отпевали Врубеля и восторженно внимали президенту, у которого в Академии была творческая мастерская, как и у Иогансона, моего будущего учителя. Там ковался дух соцреализма, давались путевки в жизнь и право на работу. Помню бесконечное количество острот, причуд и неожиданных проявлений характера этого яркого человека и автора многих ранних хороших картин, особенно в дореволюционный период.
Известен такой забавный сюжет, связанный с президентом Академии. Фабрикант на картине вице-президента Иогансона «На старом уральском заводе» оказался очень похожим на Александра Михайловича Герасимова. Говорили нам, что смех Ворошилова на выставке у картины Иогансона, когда он опознал Герасимова в образе кровопийцы-фабриканта, навсегда вырыл пропасть между этими руководителями Академии художеств. Герасимов не мог простить этой «шутки» своему другу Борьке Иогансону, ученику Коровина, автору широко известных картин «Полустанок» и «Допрос коммунара», которые нравились нам плотностью живописи и его пониманием картины, базировавшимся на традициях старого реализма. Помню, как при окончании СХШ мы со жгучим интересом устремились на очередную встречу с президентом Академии художеств СССР, только что вернувшимся из Индии. Александр Михайлович вышел на трибуну, обвел зал подпухшими глазами, поправил «бабочку» и спокойно заговорил: «Ну что вам сказать?.. Как говорил Чехов: известно — в Китае живут китайцы, и добавлю от себя: в Индии — индийцы. Жара дикая, вонь и грязь на улицах. Нищие спят прямо на земле, хорошо, если на газетах. Коровы ходят по главным улицам Нью-Дели между машинами миллионеров. Трогать их нельзя — это священные животные. Работал я там много. Зайдите в музей напротив конференц-зала и посмотрите, если кто не видел.
Был я в Индии с известным вам художником Финогеновым, — он показал на зеленый стол президиума, где сидел его коллега. — Тот говорит: «Александр Михайлович! Искупаться бы надо, у нас в Москве холод и снег сейчас. А здесь жарища, как в русской бане, от пота взмокли, не продохнуть. Сказано — сделано. Положили мы свои альбомы и этюдники на камни. Помню, тени на песке синие-синие: прямо Коровин. Пошли, стали раздеваться, сняли пиджаки и так далее, дошли до исподнего. Финогешка прыг в воду, а я по-стариковски стал развязывать завязки на кальсонах. Из Москвы приехали, повторю, где холод лютый. Вдруг слышу — кричат: «Аллигатер, аллигатер!» — это по-ихнему, значит, крокодил. Я огляделся на воду — нет Финогешки. Чуть не заплакал, а потом подумал: «Ну, съел аллигатер Финогешку, и что? Небольшая потеря для советского искусства. Хорошо, что меня самого не съел крокодил! «Стал завязывать завязки, штаны надел, рубашку. Оглянулся, а рядом Финогенов полотенцем вытирается. Так и не съел Финогешку аллигатер, а я не покупался тогда в реке». Все захохотали.
Я с интересом разглядывал грозного президента, друга Сталина и Ворошилова. Пришла ему записка: «Что думаете о Пикассо?»
Александр Герасимов секунду помялся: «А что о нем думать? Единственно, что могу сказать хорошего, что он наш человек — коммунист. Я все его работы могу сделать за вечер. Это безобразие! Шарлатан он, хоть и коммунист». Другая записка: «Расскажите о «Человеке, порвавшем цепи» Коненкова, вернувшегося из Америки и получившего грандиозную мастерскую в Москве, на улице Горького».
Сняв черные очки по прочтении записки, Александр Михайлович, не задумываясь, ответил: «По-моему, это громадная скульптура Коненкова должна называться не «Человек, порвавший цепи», а «Человек, сорвавшийся с цепи». Все опять от души засмеялись. Не лез за словом в карман президент, читая записки из зала.
«Меня снова спрашивают, что я хотел выразить, когда писал картину «Два вождя». Знаю, что некоторые остряки называют ее «Два вождя после дождя». А зря. Я хотел в образе Иосифа Виссарионовича и Климента Ефремовича на прогулке в Кремле изобразить совсем другое: нерушимый союз партии и армии. Сталин — это партия, Ворошилов — народная армия. Так и понимать надо мою картину!» — убежденно провозгласил Герасимов.
Один из моих друзей по Суриковскому институту рассказал о знаменитом случае, связанном с одним из банкетов для интеллигенции в Кремле, которые так любил давать товарищ Сталин.
В ту пору любимцем вождя был писатель Алексей Толстой, которому он предоставил первое слово. Бывший граф Толстой, глядя на дымящего трубкой Иосифа Виссарионовича (в то время как другим курить было не принято), сказал о том, что наша культура понесла большой урон, ибо лучшие художники и писатели оказались за рубежом, такие художники, как Бунин, Зайцев, Малявин и т. д., и теперь приходится начинать с нуля, а пока что в искусстве господствуют второстепенные личности.
Когда Толстой закончил речь, Сталин выпустил дым из-под усов, обратился к А. Герасимову: «Скажите, Александр Михайлович, а вы согласны с предыдущим оратором?»
Герасимов, потягивая мундштук незажженной трубки, ответил: «Я совершенно согласен с ним, товарищ Сталин. Вот и в литературе у нас остался один Толстой. Да и тот не Лев!»
«Закуривайте, товарищ Герасимов», — отозвался И. Сталин, поднося спичку к его «сталинской» трубке.
Московский критик Анатолий Членов, известный своим несогласием с постулатами соцреализма, с которым я позже познакомился в Москве, не испытывал пиетета перед президентом. А после опалы любимца Сталина, стал крыть его без оглядки.
Однажды (уже после смерти Сталина), выступая, Членов как и всегда, нещадно ругал Герасимова. Перебивая его речь, раздался голос Александра Михайловича: «А кто это такой?» — «Критик Членов!» — отвечают ему. «Не понял, повторите, — громко переспрашивает уже бывший президент Академии. — Кто это?» — «Критик Членов», — повторяют ему. «Критик чего? — нанес удар в засмеявшийся зал Герасимов. — Вы еще вспомните то время, когда за моей спиной, как у Христа за пазухой, жили!» — говорил тогда он.
Несколько лет спустя, когда я перебрался в Москву, ко мне заехал опальный и растоптанный бывший президент Академии художеств СССР. Александру Михайловичу на одной из выставок представили меня.
Александр Михайлович не менялся. Та же боярская шапка, та же шуба до пят, та же бабочка и трубка, как у Сталина. Беспокоясь, не задену ли я полой шубы стекло со свежевыдавленными красками, служившее ему палитрой, он с пониманием смотрел, как я почтительно вешал шубу в его комнате.
«Какие мы с тобой разные, Илья, хотя оба опальные. Но тебе дано жить, а я умру, как Рембрандт, в нищете», — усмехнулся он, удобно усаживаясь в кресле. Я поймал его, полный иронии, пугающий меня взгляд.
«Да, от чайку не откажусь, жаль, что не из самовара... Ну что ж, продал тебя Борька Иогансон, — неожиданно изрек Александр Михайлович, отхлебнув чай. — Ты человек сильный, должен все перебороть. Многие работы твои мне нравятся — школа у тебя есть, живое чувство тоже: да ты молодой, вырастишь, если работать правильно будешь. А на эту свору плюй, что они могут?., ничего — деньги и интриги. Ножки друг другу мастаки подставлять».
«Вы работаете?» — почтительно спросил я.
«Над чем работаю, — размышляя, сказал А. М. Герасимов. — Гоголь на тройке едет. Кругом поле, церковь на горизонте, воронье кружит. Тебе должно понравиться. Ты же русский человек, авангардное хулиганство не любишь, совестью не торгуешь, потому тебя этот гадюшник к себе не примет.
Я про Союз художников говорю...
Главное для художника — картина, как для писателя роман. Вот я и пишу еще одну многофигурную картину. Тема такая: Фанни Каплан стреляет в Ленина, рабочие его окружают. Картину назвал „Выстрел в народ". Ленин — это символ победившего в революции русского народа. Согласен? — выпуская дым из коричневой „сталинской" трубки, пытливо глядя на меня, спросил он. — Чего молчишь? Ты спорь, коли не согласен. За то, что с нами не согласен, я тебя уважаю. Каждый художник свой мир иметь должен и точку зрения. Точнее, кочку зрения в болоте нашем. Приезжай ко мне на „Сокол", на улицу Левитана, у меня много чего есть показать. В домике отдельном живу — много там народу перебывало. Сейчас все клянут меня. Редко кто заходит... А сколько я делал добра художникам! Попомни, еще вспомнят они Александра Герасимова».