Коммуна творчества

Автор: И.Я.Великанов

«Особо мне хочется упомянуть здесь одного моего земляка — Дмитрия Родионовича Панина. Мы познакомились еще до революции. Он тогда учился в Харьковском художественном училище, а каникулы проводил в Козлове. Панин в числе первых вошел в «Коммуну творчества», вместе с ним мы выполняли все изобразительные работы. Вместе со мной он работал потом в местном театре. Позже, когда обосновался в Москве, Панин приехал ко мне и много лет работал в моей мастерской. Последние годы жизни, будучи тяжело больным он жил у себя на даче в Абрамцево.»
Эти строки Александра Герасимова — заслуженная дань памяти о своем лучшем друге Дмитрии Панине. А ведь короткая нечаянная ссора между ними в последние месяцы их жизни явилась роковой их драмой. Панин, живя на даче в Абрамцево, где он умер, тосковал по мастерской. Тоскливо вспоминал о нем и Александр Герасимов, но они уже не встречались. Кстати сказать, эта дача в Абрамцево была подарена Панину Герасимовым. И, кажется, жили бы два художника бок о бок, как родные братья под одной крышей до конца своей жизни, но их разлучили недруги, поссорив их, о чем в свое время будет рассказано подробнее. А теперь о «Коммуне творчества». О некоторых дополнениях к ней.
Собственно говоря, это была не коммуна, в полном понимании этого слова, а творческое товарищество. Как и описано Александром Герасимовым, действительно, в творческое объединение входили все, кто только мог держать кисть в руках. Для города и для штаба Южного фронта выполнялись все работы. Писались картины, лозунги, плакаты, сообщения ТАСС крупными буквами на большом листе бумаги, которые вывешивались во все окно в типографии, писались вывески для магазинов и многое другое. Коллектив был большой, материал для творческой работы расходовался в большом количестве, а средств на все это почти не было. Поэтому, чтобы трудности как-то разрешить, «Коммуне творчества» пришлось брать «в аренду» барские сады в земском отделе. Поручались они тем небольшим группам членов творчества, которые могли бы по-хозяйски обрабатывать «арендуемый» сад и умело убрать урожай.
Новых «арендаторов» тогда навещал в саду и организатор их Александр Герасимов, непременно захватив с собой этюдник.
Частым спутником Герасимова был и Панин.
Новые «арендаторы» гостей встречали с должным почетом. Для садовников они были желанными гостями потому, что встречали не простых людей, а настоящих художников. Не зная, как лучше угодить гостям, они суетились вокруг повозки, распрягая меринка, на котором приехали художники.
Время к вечеру. Июльский день почти безоблачный. Легкий ласкающий ветерок почти затихал. У берега пруда перешептывался камыш. Луна медленно угасала, прячась за облачко. Дивная панорама открывалась из сада, когда смотришь на пруд и за ним — Чичеринское имение.
Гости, не дожидаясь приглашения на обед, стали готовить сами, извлекая из повозки свою походную кухню. Заметив кулинарные сборы гостей, садовники забеспокоились, обращаясь к гостям.
— Александр Михайлович! — взмолились хозяева, — вы же наши гости. Мы для вас уже готовим обед.
— И, милые друзья, мы сами вас попотчаем. Обед у нас особенный. «Пишея-то» наша городская.
Хотя садовники и купили утку в Покрово-Чичеринском селе, чтобы приготовить из нее обед, но хлеб у них был не настоящий, а из вики. Настаивать не стали. Да и успеют еще с угощением их своей уткой, считая, что художники у них погостят не один день.
Герасимов и Панин ничего такого особенного кулинарного чуда не привезли из города. Они затевали всего лишь кашу-сливуху со свиным салом. Но хлеб у них был настоящий, спеченый из ржаной муки. Гости с помощью садовников наскоро смастерили костер. Роль «шеф-повара» взял на себя Панин. Из своего запасника он достал пшена и приправы для него. Над костром приспособили походный котел, который заполнили водой с пшеном, промытым в пруду. Стали кашеварить. Приятный дымок поднимался столбиком и рассеивался.
Александр Герасимов сидел на грядушке телеги и долго, не отрывая глаз, смотрел на зарево заката. И непонятно было, думал ли он о чем или блаженно дремал. Наконец запах разварившейся каши на вольном костре так вкусно стал дразнить, что Александр Михайлович, просыпаясь от дремоты, не удержался, спросил:
— Митя, скоро ли сливуха-то будет готова?
— Потерпи немного, Саша. Вот свининки нарежу, подложу в кашу и тогда милости прошу.
Сливухой она называется потому, что пшено разваривается в большом количестве воды. Когда оно хорошо разварится, лишняя вода сливается в отдельную посуду, которая с крупинками каши служит кулешом, так сказать, первым блюдом, не менее вкусным, чем сама каша. После трапезы снова прогулка перед сном по саду. Потом и отдых на душистом сеновале, под открытым небом.
Ночь прошла со сладким сном, а наступивший день принес им хорошее настроение. Гости вместе с добрыми хозяевами отправились к пруду принять утренний туалет, покупаться. Пруд, как стеклышко, — ни одной морщинки. Плавающие белые лилии-кувшинки наряжали его как девушку в день праздничного гулянья. Прозрачности пруда хватило бы в глубину на целую версту, но глубина его у берега по пояс и только в середине вдвое глубже. Температура — как парное молоко.
В завтрак, отведав утку, купленную в Покрово-Чичеринском селе и приготовленную в земляной «печке», все они вместе прогуливались потом по саду, интересуясь урожаем яблок. После прогулки разбрелись по разным местам сада, чтобы рисовать самостоятельно, добывать живописные сокровища. У каждого было много творческого вдохновения и желания сотворить такой шедевр, которого еще свет не видывал. Карандашом ли, акварелью или масляными красками надо было написать этюд или картину — все равно, но только непременно сотворить, а не смастерить. Таков уговор. В «Коммуне творчества», где «кто мало-мальски умел держать кисть в руках», все должны были стремиться приобщаться к настоящему искусству. Это была не студия и не школа, но учиться можно и в творческом коллективе, когда рядом с художником-любителем трудится такой внимательный к товарищам художник, как Александр Герасимов. Еще тогда была в нем подмечена черта доброжелательности. Еще тогда он отдавался во власть дружбы доверчиво, привязываясь к человеку, от которого нередко терпел измену, недобропорядочность. Разочаровываясь в таких людях, он относил их в разряд своих врагов и никогда с ними не входил в деловые отношения. Педагогическая черта доброжелательности в Александре Герасимове сохранилась на всю жизнь. Припоминается, как-то в Третьяковской галерее, уже в старости, встречаясь с коллективом поклонников его творчества одного из заводов Москвы, среди которых было много художников-любителей, он, беседуя с ними, сказал, что «нередко бывает, когда художник-любитель может создать такое чудо, чего иной раз не удается создать и маститому художнику». И в этом случае «зажечь огонек» в любителе-художнике сказалось его искреннее желание помочь ему.
...В саду у новых арендаторов гостили четыре дня. За эти дни они написали много этюдов маслом и акварелью. Не хотелось им уезжать, но дела требовали, и они на своем немудреном экипаже отбыли в путь-дороженьку до города Козлова.
Тысяча девятьсот девятнадцатый год был тяжелым годом. Белогвардейский рейд Мамонтова нанес городу большой урон. Были разграблены магазины, жизненно важные склады и загублены многие ни в чем не повинные люди. На станции Никольское был взорван железнодорожный мост, и в реку Воронеж, в пропасть, вместе с мостом спущен паровоз. В селах банда белых губила скот, отбирала лошадей. Были разграблены ими и коммуны. Как пишет Александр Герасимов, его большие портреты Карла Маркса и Фридриха Энгельса, сделанные им для театра, были уничтожены, а самому ему пришлось скрываться в окрестностях города. Помнится, как трудно было все заново восстанавливать, когда изгнали банду. Но раны залечены, и «Коммуна творчества» снова с полной силой приступила к работе.