Знакомство с А.М.Герасимовым

Автор: С.Г.Архипов

Преподаватель Козловского коммерческого училища Николай Аркадьевич Бубнов был большим любителем живописи, много копировал, а потом стал работать самостоятельно и достиг хороших результатов, особенно в пастели. Он был давно знаком с А.М.Герасимовым и был с ним в приятельских отношениях. Вот он-то и познакомил меня с Александром Михайловичем в 1918 году после того, как тот вернулся с фронта. Мы стали бывать друг у друга. Нашлось много общего во вкусах.
Знакомство это было для меня весьма важным. Он в то время был уже вполне сложившимся мастером и очень интересным человеком. А мне в ту пору был 21 год, и хотя я считал себя тоже уже бывалым человеком, понюхавшим фронта и кое-чего повидавшим, влияние Александра Михайловича на мне сказывалось. В то время я увлекался импрессионизмом, любил и изучал русскую иконопись и писал как символист. Однако любил и ценил Рылова, Туржанского, Жуковского, а узнав Герасимова, полюбил и его. Под его влиянием я стал заметно отходить от символизма, начал больше работать на природе. Интересно то, что Александр Михайлович никогда не говорил мне ничего отрицательного о моих работах, но, тем не менее, я начал уходить от символизма к реализму, стал понимать, что надо много и упорно учиться и работать.
А научиться у Александра Михайловича можно было многому, просто глядя, как он работал.
Примерно в это время и была им организована коммуна «Творчество». В состав этой коммуны вошли в основном участники нашей первой выставки. Хочется сказать несколько слов о наиболее интересных членах этой коммуны.
Пожалуй, больше всех подавал надежды Сергей Масленников, к сожалению, рано ушедший из жизни... На первой выставке он был представлен только копиями. После поездки в Москву он, можно сказать, прозрел и начал работать талантливо и оригинально. Хорошо чувствовал природу. Это был типичный, так сказать, прирожденный импрессионист.
Ходил в коммуну Николай Савченко, студент первого курса института гражданских инженеров, прекрасный рисовальщик, с большим вкусом, спокойный и милый человек, а также Н.А.Бубнов, о котором я уже упоминал. Здесь были А.А.Кирпичев, А.С.Барковский, И.С.Шмелев.
Членами коммуны были и художники с законченным художественным образованием: братья Щепкины и Д.Р.Панин, прекрасный лирический пейзажист. Впоследствии он много работал вместе с Герасимовым в Москве. Несколько его работ сейчас находится в Мичуринском краеведческом музее, музее-усадьбе А.М.Герасимова. Среди членов коммуны был также Романов-Скороходов.
Сергей Сергеевич Варсонофьев... О нем надо бы написать отдельно. Это был прекрасный художник и педагог. Где бы он ни работал, он всегда был на своем месте. Рисовальщик, карикатурист, декоратор, жанрист... А.М.Герасимов особенно ценил его дар композиции. Это был прекрасной души человек... Многие из нынешних художников ему обязаны.
Коммуна обосновалась в рисовальном кабинете коммерческого училища. Кабинет этот был прекрасно организован, как, впрочем, и все кабинеты этого училища. Просторный угловой кабинет на третьем этаже, индивидуальные пюпитры расположены амфитеатром, много гипсов и рисунков из Академии художеств. Словом, только учись. Помогал нам и художественно-промышленный музей, главным образом, своим штампом и печатью.
Александр Михайлович был человеком деловым и хорошим организатором. Когда вопрос о помещении был решен, встал вопрос о материалах, поэтому Герасимов организовал поездку в Москву.
Нужно заметить, что в те времена такая поездка была делом не простым. Требовалось специальное разрешение. На обратный проезд в Козлов мы получали пропуск в Кремле. Поехали втроем — Герасимов, Масленников и я. Командировка была в Пролеткульт, где мы получили идеологическую зарядку, а краски приобрели у Лосекина в изрядном количестве.
Как раз в это время встал вопрос о праздновании первой годовщины Октябрьской революции. Всю организацию оформления взял на себя А. М. Герасимов: добыл материалы — холст, подрамники, клеевые краски, словом, все необходимое. В рисовальном кабинете коммерческого училища началась работа по оформлению празднования первой годовщины Октября. В конечном итоге это выглядело так. На балконе теперешней поликлиники большой плакат работы Александра Михайловича «Кузнецы», очень эффектный, в широкой герасимовской манере; на балконе музыкальной школы — вертикальный большой плакат — человек с пятиконечным щитом; на торцовой стене бывшей гимназии — плакат в половину всей стены — свобода, равенство и братство. Много более мелких плакатов и лозунгов по широкой Советской (тогда не было памятника Ленину и бульвара). В театре над сценой во всю ширину декоративное панно «Степан Разин» работы А.М.Герасимова, яркое, красочное, мастерски сделанное. Кроме этого, им же был выполнен бюст Карла Маркса высотой примерно 1,5 м. Лепил и отливал его Александр Михайлович у себя дома, оттуда все члены коммуны перенесли его на место и установили на высоком деревянном постаменте. Бюст был установлен около Покровского собора, там в то время была ровная площадка, где он простоял вплоть до нашествия Мамонтова.
Работоспособность Александра Михайловича была неиссякаемой, можно судить об этом хотя бы по тому, что он организовал и выполнил все перечисленные работы по оформлению, но попутно еще написал прекрасный большой в натуральную величину портрет своей свояченицы акварелью и этюд базара из окна рисовального кабинета.
Впоследствии коммуна переселилась в дом Калмыкова и преобразовалась в студию, которой руководил С.С.Варсонофьев.
В 1919 году я вступил в Красную Армию и вернулся в Козлов с Южного фронта в 1921 году. Меня демобилизовали как бывшего студента для продолжения образования. В 1922 году мы, Александр Михайлович и я, вновь встретились и организовали весной выставку «Стрелец».
На этой выставке Александр Михайлович занял, конечно, главное место. Он дал иллюстрации к Гоголю, портреты, весенний пейзаж и много других хороших работ, среди них акварель «Тройка», которая сейчас находится в Тамбовской картинной галерее. Каталог этой выставки сохранился.
Александр Михайлович увлекал меня своим ярким талантом, широтой живописного темперамента, своей влюбленностью в нашу природу. Это был реалист непримиримый, не склонный ни к каким компромиссам. В нем этот реализм облекался в поэтическую форму, трогал своей простотой и ясностью. Написал он в то время картину «Скошенный луг», формат широкий, стожки скошенного сена, на заднем плане лесок. Очень простой сюжет, но с какой любовью картина была сделана! Недаром древние говорили: «Простота — печать истины».
Или взять его цветущие сады — «Пчелы гудят». Лучше названия и не придумать. Действительно, посмотришь и скажешь: «А ведь правда — гудят». Любил он и маленькие, но такие милые детали, как, например, след от бегущего водяного паучка на поверхности водоема. Или еще — на столе стоит широко, крепко написанный букет полевых цветов, а на скатерти — пятнышко. Присмотришься — шмель! Черный бархатный шмель, золотое оплечье... Можно, казалось бы, обойтись и без шмеля, сразу его ведь и не заметишь, но какое же это лето без шмелей!
Герасимов смотрел на мир жадными глазами: как бы передать его, как бы запомнить его красоту. Лето. Купаемся на реке. Приводят лошадей купать. Александр Михайлович загорается - щурит глаза. «Сергей Георгиевич (это ко мне), сядь ради бога верхом на эту, на рыжую, дай посмотреть! «Сижу на лошади, он ходит вокруг, на лице у него удовольствие, щурится. Ну, прямо бы писать его. Вот только этюдника нет. Сижу, одолевают мухи, жарко, «Александр Михайлович, может, довольно?» — «Погоди еще немного, заезжай поглубже, еще чуть-чуть!»
В таких случаях отказать ему было просто невозможно, столько это доставляло ему радости и удовольствия. Впрочем, доставалось не мне одному, попадало также и Д.Р.Панину.
Александр Михайлович был великий труженик. Если не за мольбертом, то все равно, в мыслях он работает, смотрит, а значит — работает. Жадный был до работы.
В эти годы А.М.Герасимов жил в Мичуринске, тогда еще Козлове, а я учился в Москве, поэтому виделись мы с ним только на каникулах, главным образом, летом. Как-то в июне сижу у себя в комнате (в Москве) на 3-м Неопалимовском, вдруг - стук в дверь. Смотрю — гости, Александр Михайлович и Панин, с довольно объемистым и тяжелым багажом. Багаж — картины и этюды на картоне и солидная пачка акварелей, иллюстраций к «Тарасу Бульбе», а на картоне — этюды к нему. Писал он их с артистов украинской труппы, которая гастролировала в Козлове. «Ну, как, можно у тебя остановиться?» — спрашивает. — «Что за вопрос? Можно, даже с комфортом». Александра Михайловича устраиваю на диване, Д.Р.Панина — на спинке от дивана, которая для этой цели кладется на стулья, обед готовим сами, словом, лучше и не придумаешь.
На другой день мы отвезли работы Александра Михайловича к Гиляровскому, с которым я познакомился в это время. О Гиляровском я писать не буду, потому что этот прекрасный, душевный человек известен и своими книгами, и по воспоминаниям многих писателей. Знакомство это осталось у меня в памяти, как одно из ярких и дорогих.
Лето в Москве стояло жаркое, духота днем и ночью. Вечерами мы обычно отправлялись втроем на Москву-реку недалеко от Новодевичьего монастыря (от меня это было близко), и там долго купались, а вернее, сидели в воде. Потом возвращались уже поздно, часов в одиннадцать, пили чай. Говорили и спорили, конечно, о живописи и искусстве. Спать ложились поздно. В один из таких вечеров, когда мы с Паниным собирались на реку, Александр Михайлович с нами не пошел: «Вы, ребята, ступайте, а я схожу тут в одно место. Я когда уезжал, дома адрес оставил, думаю, может, письмо из дома есть». Вид у него был какой-то скучный. Мы с Паниным, как обычно, искупались, не спеша пришли, вскипятили чай. Немного спустя пришел и Александр Михайлович, сильно расстроенный. «В чем дело?» — спрашиваем. — «Телеграмму получил. Брат умер, надо ехать». На следующий день мы уехали в Козлов.
Года за три до смерти Александр Михайлович приехал в Мичуринск и созвал своих друзей на блины. За столом он вспомнил этот случай. «Знаешь, тогда у меня прямо предчувствие было какое-то, толкало меня туда сходить. Вот и получил телеграмму».